Стереотипы, "гордая полячка"
"Гордая полячка"
Польский исследователь Я. Орловский в своей монографии “Из истории антипольской мании в русской литературе” по разным поводам упоминает о существовании в русской литературе образа (даже стереотипа) “прекрасной польки”. Заметим, что этот образ в художественной литературе существовал в двух основных вариантах: демоническом, начиная с Марины Мнишек в драме Державина “Пожарский” (1806), и лирическом (хрестоматийный пример — Мария Потоцкая в “Бахчисарайском фонтане” Пушкина).
Любопытно существование в русской культуре этого образа-знака, стереотипа "гордой полячки". Л. Сараскина целиком и полностью связывает этот стереотип с русским политичесим контекстом, с той хронической болезнью русского государства, которая порождена русской Смутой и которая называется "самозванством". Собственно говоря, "гордая полячка" как устойчивый стереотип восходит к одному единственному персонажу, вошедшему в русскую историю, культуру и литературу, как пример авантюрного политического поведения. Конечно, речь идёт о Марине Мнишек .
Исторические песни о смутном времени рисуют Марину Мнишек оборотнем, ведьмой, исчадием ада, роковой соблазнительницей, которая презрела долг матери. Считалось, что после бесславной смерти первого Самозванца она обернулась сорокой и вылетела в окно. Поэтому, по преданию, пришлось в Москве перебить всех сорок, чтобы избавиться от Марины Мнишек . Карамзин называет её "срамной женой двух обманщиков, матерью неизвестно чьего сына, который должен быть наследником московского трона" . Державин в своей драме выставляет её "как предприимчивую, властолюбивую, хитрую, прелестницу и чародейку, каковою и предание её называет" .
Марина Мнишек как личность и её роль в злосчастном эпизоде русского самозванства остаётся загадочной и волнующей - до сих пор. Феноменальная природа её появления в русской истории и литературе продолжает волновать историков .
Однако, обратимся к русским представлениям о других соотечественницах "гордой полячки". Фонвизин в письме к своей сестре так характеризует польских женщин и польские обычаи: "Женщины одеваются как кто хочет, но по большей части странно. В ассамблеи ездят иногда в шляпках, иногда в турецких чалмах; а если одета в волосах, то на голове башни. Развращение в жизни дошло до крайности. Часто в компании найдёшь мужа с двумя жёнами: с тою, с которую живёт, и с тою, с которую развёлся. Развестись с женою, или сбросить башмак с ноги – здесь всё равно. Дуэли здесь всечасные. За всякое слово выходят молодцы на пистолетах ." В этом описании, безусловно, нет и тени восхищения. Однако, любопытная деталь – это свобода, которая проявляется и в одежде дам, и в нравах. Ф.Н. Глинка в своих записках приводит гораздо более поэтичное описание польских дам, которым , по его мнению, "менее всего
должно бояться покорения: их ловкость, ум и прекрасные глаза издавна доставляли им победы над сердцами мужчин." "Нигде, как здесь, женщины такого владычества в обществах не имеют… Часто странник, застигнутый темнотою, останавливается в простом сельском домике и находит в нем скрипку, гитару и фортепиано; находит двух или трех девушек, которые играют отечественные песни: мазурки или краковяки; читают стихи; говорят о любви к своему отечеству - и вечер проходит в очаровании" .
Степан Протасьев, который в 1792 г. «поскакал рубить поляков и очутился в Варшаве», отметил множество достоинств польских женщин: «Их знает вся Европа... Они умны, милы, любезны, свободны в обращении», их благородное кокетство имеет свои границы и похвальную цель. «Кто способен, тот поймет это и будет осторожен. Я это испытал над собою» .
Так образ польки начал обретать в глазах русских особый смысл: она не только искусительница, но и патриотка. Возможно, именно в этом качестве и кроется особая притягательность "гордой полячки" для русского мужчины. Как известно, запретный плод сладок. Вместе с тем подчёркивается то особое положение, которое занимает женщина в польском обществе.
Так, П.А. Вяземский тоже замечает независимую натуру и ту особую власть, которой обладают польские дамы. "Полячка же, напротив, любит всегда иметь при себе кого-нибудь, а сама быть не при чём. Русские, хотя иногда и без выгод, ищут быть бескорыстными клиентами; полячка любит иметь при себе чиновников по особенным поручениям, добровольных невольников. Полячка, где бы ни было, употребит все усилия, все уловки польской своей натуры, чтобы завербовать под власть свою одну из местных предержащих властей: в столице – министра, в губернском городе – губернатора или начальника внутренней стражи, в уездном – городничего, в деревне – квартирующего с отрядом своим прапорщика. В этом выражается и общая потребность нравиться, и особенно польская потребность иметь при себе и всенародно угодника, приживала, более или менее официального, более или менее титулованного. Как соседи ни разделяли Польши, ещё все не могли они приступить к разделу этой женской национальной силы" .
Как бы в подтверждение мнения, приведенного Вяземским, А.Т. Болотов доносит о некой таинственной "знатной польской госпоже" ,с которой "завёл было интригу" князь Н.В. Репнин (бывший в то время литовским генерал-губернатором), покуда не приехала княгиня. Но потом некто генерал-майор Бардаков "перебил у князя полячку, делает для неё балы и пирушки и проживается". "О полячке оной знатной говорили, что она в Гродно играет первую роль; Бардаков около её сватается. Однажды делала она торжество в день рождения своей матери и был славный пир. Обыкновение в них есть дарить всем гостям золотые кольца с надписью и надевать на палец каждого; и это она делала; и за всё это заплатил Бардаков: - это стоило великие суммы" . Естественно, этой истории, как и слухам вообще, свойственна определённая степень преувеличения и выдумки. Однако, здесь явно отражается представление об особой притягательности и силе полек и ,вместе с тем, о их умениии быть центром внимания, манипулировать и даже быть корыстными.
И.И. Свирида в своей статье "Варшава глазами русских. Конец XVIII- начало XX века" пишет о гедонистическом представлении о Варшаве, "которое в первой четверти XIX в. уже широко бытовало в русском сознании и, казалось бы, противоречило отношениям Польши с Россией" . Гедонистическая ипостась Варшавы, по мнению исследовательницы, во многом основывалась на представлениях об особой роли женщин в жизни города, о чем свидетельствует не только воспоминания русских, но и варшавский герб с его феминистской символикой.
Таким образом польский автостереотип красавицы-польки проник в русские сочинения и уже во второй половине XIX века стал традиционным для русской литературы. Так В.О. Михневич в своей книге "Варшава и варшавяне. Наблюдатели и заметки", которая вышла в пору повышенного интереса русского общества к жизни Польши после восстания 1863 г., не обошелся без образа польской женщины. "И панегиристы, и порицатели польской женщины равно сходятся в признании за ней обольстительной красоты. Эта традиция общая и непререкаемая" .